Неточные совпадения
На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная вязанная из гаруса шапочка (или,
лучше сказать, колпак) покойного Семена Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера, принадлежавшего еще
бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в сундуке в виде фамильной редкости.
— Нет, не нужно, — сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек, — теперь прекрасно, и вы больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, — прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка, — откройте наконец нам ваш секрет, что вы поднесете
бабушке? Право,
лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, — сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.
Через неделю
бабушка могла плакать, и ей стало
лучше. Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и любовь ее к нам увеличилась. Мы не отходили от ее кресла; она тихо плакала, говорила про maman и нежно ласкала нас.
Это было очень обидно слышать, возбуждало неприязнь к дедушке и робость пред ним. Клим верил отцу: все
хорошее выдумано — игрушки, конфеты, книги с картинками, стихи — все. Заказывая обед,
бабушка часто говорит кухарке...
— Ну, ты ее заступница! Уважает, это правда, а думает свое, значит, не верит мне: бабушка-де стара, глупа, а мы молоды, —
лучше понимаем, много учились, все знаем, все читаем. Как бы она не ошиблась… Не все в книгах написано!
«
Бабушка велела, чтоб ужин был
хороший — вот что у меня на душе: как я ему скажу это!..» — подумала она.
Там, на родине, Райский, с помощью
бабушки и нескольких знакомых, устроили его на квартире, и только уладились все эти внешние обстоятельства, Леонтий принялся за свое дело, с усердием и терпением вола и осла вместе, и ушел опять в свою или
лучше сказать чужую, минувшую жизнь.
—
Бабушке? зачем! — едва выговорил он от страха. — Подумай, какие последствия… Что будет с ней!.. Не
лучше ли скрыть все!..
Тот пожал плечами и махнул рукой, потому что имение небольшое, да и в руках такой хозяйки, как
бабушка,
лучше сбережется.
К нему все привыкли в городе, и почти везде, кроме чопорных домов, принимали его, ради его безобидного нрава, домашних его несогласий и ради провинциального гостеприимства.
Бабушка не принимала его, только когда ждала «
хороших гостей», то есть людей поважнее в городе.
— Вон оно что! — сказала она и задумалась, потом вздохнула. — Да, в этой твоей аллегории есть и правда. Этих ключей она не оставляет никому. А
лучше, если б и они висели на поясе у
бабушки!
— Брат, — сказала она, — ты рисуешь мне не Ивана Ивановича: я знаю его давно, — а самого себя.
Лучше всего то, что сам не подозреваешь, что выходит недурно и твой собственный портрет. И меня тут же хвалишь, что угадала в Тушине человека! Но это нетрудно!
Бабушка его тоже понимает и любит, и все здесь…
— Не поможет ли
лучше меня
бабушка? Откройся ей, Вера; она женщина, и твое горе, может быть, знакомо ей…
Есть у меня еще
бабушка в другом уголке — там какой-то клочок земли есть: в их руках все же
лучше, нежели в моих.
Вера думала, что отделалась от книжки, но неумолимая
бабушка без нее не велела читать дальше и сказала, что на другой день вечером чтение должно быть возобновлено. Вера с тоской взглянула на Райского. Он понял ее взгляд и предложил
лучше погулять.
— Что это за книга? — спросил Райский вечером. Потом взял, посмотрел и засмеялся. — Вы
лучше «Сонник» купите да читайте! Какую старину выкопали! Это вы,
бабушка, должно быть, читали, когда были влюблены в Тита Никоныча…
— Это мы с
бабушкой на ярмарке купили, — сказала она, приподняв еще немного юбку, чтоб он
лучше мог разглядеть башмак. — А у Верочки лиловые, — прибавила она. — Она любит этот цвет. Что же вам к обеду: вы еще не сказали?
— Очень, очень
похорошели! — протяжно говорила почти про себя Полина Карповна Крицкая, которая, к соблазну
бабушки, в прошлый приезд наградила его поцелуем.
— Не смотрите так, ваша жалость убьет меня.
Лучше сгоните меня со двора, а не изливайте по капле презрение…
Бабушка! мне невыносимо тяжело! простите, а если нельзя, схороните меня куда-нибудь живую! Я бы утопилась…
— Ульяна Андреевна сумела
лучше угостить тебя: где мне столичных франтов принимать! — продолжала свое
бабушка. — Что она там тебе, каких фрикасе наставила? — отчасти с любопытством спросила Татьяна Марковна.
Бабушка не решилась оставить его к обеду при «
хороших гостях» и поручила Викентьеву напоить за завтраком, что тот и исполнил отчетливо, так что к трем часам Опенкин был «готов» совсем и спал крепким сном в пустой зале старого дома.
— Ну вот видите, какой он
хороший, — продолжала
бабушка, — и где он, этотдядька, как бишь его? пошлите его сюда.
— И прекрасно сделаешь, мой друг, — сказала
бабушка уже не тем недовольным голосом, которым говорила прежде. — St.-Jérôme, по крайней мере, gouverneur, который поймет, как нужно вести des enfants de bonne maison, [детей из
хорошей семьи (фр.).] a не простой menin, дядька, который годен только на то, чтобы водить их гулять.
Всё в доме строго делилось: один день обед готовила
бабушка из провизии, купленной на ее деньги, на другой день провизию и хлеб покупал дед, и всегда в его дни обеды бывали хуже:
бабушка брала
хорошее мясо, а он — требуху, печенку, легкие, сычуг. Чай и сахар хранился у каждого отдельно, но заваривали чай в одном чайнике, и дед тревожно говорил...
— Может, за то бил, что была она
лучше его, а ему завидно. Каширины, брат,
хорошего не любят, они ему завидуют, а принять не могут, истребляют! Ты вот спроси-ка
бабушку, как они отца твоего со света сживали. Она всё скажет — она неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьет, табак нюхает. Блаженная, как бы. Ты держись за нее крепко…
— Курить начинаю, для глаз!
Бабушка советует: нюхай, а я считаю —
лучше курить…
Мать всходила на чердак ко мне редко, не оставалась долго со мною, говорила торопливо. Она становилась всё красивее, всё
лучше одевалась, но и в ней, как в
бабушке, я чувствовал что-то новое, спрятанное от меня, чувствовал и догадывался.
Уже в начале рассказа
бабушки я заметил, что
Хорошее Дело чем-то обеспокоен: он странно, судорожно двигал руками, снимал и надевал очки, помахивал ими в меру певучих слов, кивал головою, касался глаз, крепко нажимая их пальцами, и всё вытирал быстрым движением ладони лоб и щеки, как сильно вспотевший. Когда кто-либо из слушателей двигался, кашлял, шаркал ногами, нахлебник строго шипел...
Дождливыми вечерами, если дед уходил из дома,
бабушка устраивала в кухне интереснейшие собрания, приглашая пить чай всех жителей: извозчиков, денщика; часто являлась бойкая Петровна, иногда приходила даже веселая постоялка, и всегда в углу, около печи, неподвижно и немотно торчал
Хорошее Дело. Немой Степа играл с татарином в карты, — Валей хлопал ими по широкому носу немого и приговаривал...
—
Бабушки, должно быть, все очень
хорошие, — у нас тоже
хорошая была…
Спустя некоторое время после того, как
Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил к нему в гости,
бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуемный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, — в кухне было тепло, уютно, все сидели близко друг ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а
бабушка на редкость щедро рассказывала сказки, одна другой
лучше.
Установилась
хорошая погода; с утра до вечера я с
бабушкой на палубе, под ясным небом, между позолоченных осенью, шелками шитых берегов Волги.
Бабушка сказывала
хорошую историю про Ивана-Воина и Мирона-отшельника; мерно лились сочные, веские слова...
Я думаю, что я боялся бы его, будь он богаче,
лучше одет, но он был беден: над воротником его куртки торчал измятый, грязный ворот рубахи, штаны — в пятнах и заплатах, на босых ногах — стоптанные туфли. Бедные — не страшны, не опасны, в этом меня незаметно убедило жалостное отношение к ним
бабушки и презрительное — со стороны деда.
Нет, дома было
лучше, чем на улице. Особенно хороши были часы после обеда, когда дед уезжал в мастерскую дяди Якова, а
бабушка, сидя у окна, рассказывала мне интересные сказки, истории, говорила про отца моего.
— Наливай, еще наливай, старый верный друг, неизменное ты копье мое, Дарья Никитишна, — говорил Патап Максимыч бабушке-поварихе. — Наливай, хозяйского добра не жалеючи, — седни загуляю, завтра в путь-дороженьку!.. Самоварчик бы теперь хорошо, да еще бы пуншика!.. Ступай, зятек, — не по твоему разуму беседа здесь идет, подь-ка
лучше в подклеть да самовар раздуй — спасиба от тестя дождешься за то.
— Чего там —
бабушка! — рассердилась старуха. — Я тебе уже двадцать пятый год —
бабушка. Что же, по-твоему, с сумой
лучше идти? Нет, господин, вы ее не слушайте. Уж будьте милостивы, если что можете сделать, то сделайте.
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя не пойду…
Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь… Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю… И с
бабушкой тоже нужно поговорить.
— Ну, так ты уж сама придумывай, Олеся, как
лучше. Тебе придется выбирать между мной и
бабушкой. Но только знай одно — что без тебя мне и жизнь будет противна.
Прасковья Ивановна рассмеялась и сказала: «А, ты охотник до картинок, так ступай с своим дядькой и осмотри залу, гостиную и диванную: она
лучше всех расписана; но руками ничего не трогать и меня
бабушкой не звать, а просто Прасковьей Ивановной».
Мать по-прежнему не входила в домашнее хозяйство, а всем распоряжалась
бабушка, или,
лучше сказать, тетушка; мать заказывала только кушанья для себя и для нас, но в то же время было слышно и заметно, что она настоящая госпожа в доме и что все делается или сделается, если она захочет, по ее воле.
Тетушка и
бабушка много раз видали косьбу и всю уборку сена и, разумеется, знали это дело гораздо короче и
лучше меня.
Если муж не поедет, приезжай одна с ребятишками, хоть я до них и не охотница; а всего бы
лучше чернушку, меньшего сынка, оставить у
бабушки, пусть он ревет там вволю.
Этих ягод было много в саду, или,
лучше сказать, в огороде; тетушка ходила с нами туда, указала их, и мы вместе с ней набрали целую полоскательную чашку и принесли
бабушке.
Мое яичко было
лучше всех, и на нем было написано: «Христос воскрес, милый друг Сереженька!» Матери было очень грустно, что она не услышит заутрени Светлого Христова воскресенья, и она удивлялась, что
бабушка так равнодушно переносила это лишенье; но
бабушке, которая бывала очень богомольна, как-то ни до чего уже не было дела.
— А не хочется мне,
бабушка, умирать еще, — сверкнула больная воспаленными глазами, — уж кажется, куда жизнь не красна, а впереди еще хуже страшная, неизвестная каторга, а все жить хочется, надежда все еще в сердце ютится и мысль, мысль, сама знаю нелепая: авось
лучше будет, из головы не выходит…
— Нет, так… Я уж ему ответила. Умнее матери хочет быть… Однако это еще
бабушка надвое сказала… да! А впрочем, и я хороша; тебя прошу не говорить об нем, а сама твержу:"Коронат да Коронат!"Будем-ка
лучше об себе говорить. Вот я сперва закуску велю подать, а потом и поговорим; да и наши, того гляди, подъедут. И преприятно денек вместе проведем!
Прошло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой, что у него книг много французских и что всё
хорошие книги, так что можно читать; так не хочет ли
бабушка, чтоб я их ей почитала, чтоб не было скучно?
Только
бабушка подозвала меня к себе в одно утро и сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь
лучше.
Из Одинцова поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра
бабушки, моя крестная мать, добрая и простая старушка с умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке, губы еще были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.